Из «Дневниковых записей» Александра Довженко.
Июль 1942 – январь 1944 гг.
Об Александре Петровиче Довженко (1894–1956) сегодня вспоминают обычно как о кинорежиссере и сценаристе, именем которого посмертно была названа действовавшая с 1927 г. киностудия в Киеве. Ее он возглавлял лишь пять лет – с 1940 по 1944 гг., однако оставил глубокий след как в формировании знаковых черт этой крупнейшей советской кинофабрики, так и в истории всего киноискусства в целом.
Александр Петрович – автор первых звуковых фильмов в СССР и на Украине: «Звенигора» (1928), «Арсенал» (1929), «Земля» (1930), а также эпохальной картины «За нашу советскую Украину» (1943), фильма «Мичурин» (1949) и др. До этого были поставленные им и немые, крайне интересные фильмы. Сегодня они – классика украинского советского кино, а режиссерские приемы Довженко уже с конца 1920-х гг. считались новаторскими. Однако целый ряд кинокартин он не смог доснять по цензурным соображениям, либо сценарии жестоко уродовались. В своих «Дневниковых записях», которые Довженко вел более 35 лет, он предъявлял жесткий счет гонителям: бюрократии от литературы и киноиндустрии, а впоследствии и лично Н.С. Хрущеву. Член Украинской коммунистической партии с 1920 г. (хотя документы во время его дипломатической миссии в начале 1920-х гг. затерялись и он автоматически выбыл из рядов коммунистов), Александр Петрович неоднократно с гордостью говорил о себе, как настоящем большевике, считая единственной защитой И.В. Сталина. Между тем, именно по его распоряжению с 1933 г. Довженко поселяется в Москве.
С тех пор на Украине он бывал лишь наездами, и тогда вся ее национальная «быль», природа, сам воздух южных степей, многие памятные ему места, – становились для режиссера источником почти пантеистического наслаждения. Его в чем-то наивный, всегда восторженный взгляд, хотя он знал подлинную «у/о−краинную» историю своей родины, сформировал в сознании Довженко образ Украины как «вечной вдовы». Наверное, и в этом, как и в идеализации украинского социума, всегда был избыток. Принимая и одновременно отторгая новый быт, слом прежних традиций и успехи индустриализации, Довженко болезненно ощущал свое место в этих преобразованиях.
Вся его недолгая жизнь была сплошной чередой творческих взлетов, жесткой критики и острых душевных ран. Запрет проката фильмов «Иван», «Земля» в 1930 и 1932 гг. – и вскоре награждение Орденом Ленина за другие кинокартины; Сталинская премия I степени за фильм «Щорс», назначение художественным руководителем Киевской киностудии художественных фильмов (будущей «Им. Довженко») в 1940 г., триумфальный прокат фильма «За нашу Советскую Украину» в 1943 г. – и почти сразу же запрет «Битвы за Украину», а вскоре снятие с должности руководителя Киевской киностудии, выведение из руководства Всеславянского комитета; жесточайшая цензура сценария киноленты «Жизнь в цвету», которая не оставила даже первоначального названия, – и Сталинская премия II степени за фильм «Мичурин», награждение званием «Народный артист РСФСР» …
Однако за этой изменчивостью судьбы художника, причудливой сменой успехов и драм скрывалась своя закономерность: его талант был востребован и подкупал своей искренностью, но творческие поиски на национальной почве уводили далеко. Что здесь должно было стать мерилом: партийная совесть? художественное чутье? Одно можно сказать: конъюнктурой Довженко не занимался никогда, а его боль за истерзанную войнами землю обращалась прежде всего на Украину, хотя страдала вся огромная Россия.
Не только горький опыт художника, но и годы Великой Отечественной войны стали для Довженко временем и крутых испытаний, и прозрения, понимания общности беды. В мае 1944 года он пишет: «Я временами думаю: если уже я ненавижу наших союзников лукавых, чистеньких людоедов и дозировщиков нашей крови – англичан и американцев, как же должен ненавидеть их Сталин, который знает и видит и чувствует все, всю ситуацию, который несет на своих плечах невиданный в мире груз человеческой трагедии? Каково ему удерживать равновесие, встречаться с культурными хищниками-иудами? … Окутана Европа пеленой дыма и удушливой аморальности жрецов и слуг кровавого фунта и жирного доллара».
О подлинной внутренней жизни, радостях и разочарованиях А.П. Довженко нагляднее всего свидетельствуют его «Дневниковые записи» – почти 60 бесценных записных книжек и блокнотов, которые хранятся в личном архиве А.П. Довженко в РГАЛИ (фонд 2081) и которые он вел на протяжении более 35 лет, чаще на украинском, но иногда и русском языках, с 1941 г. и до его смерти в 1956 г. Более ранние не дошли до нас, так как архив существенно пострадал в период оккупации Киева (сохранились лишь отдельные листы за 1939–1940 гг.).
В 2010–2013 г. РГАЛИ совместно с Центральным государственным архивом-музеем литературы и искусства Украины осуществил масштабный проект – подготовку сборника «Александр Довженко. Дневниковые записи. 1939–1956» (в харьковском издательстве «ФОЛИО» в 2013 г.). Публикация целиком основывалась на архивных автографах.
О.А. Шашкова, директор РГАЛИ,
Л.Н. Бодрова, начальник отдела публикации исторических документов РГАЛИ
* * * *
«В тысяча девятьсот тридцать девятом году воссоединилась Украина Восточная и Западная. Шесть долгих веков метались разъединенные в катастрофе половины в бурях, в крови, в поту. Шесть веков разные чужестранцы высасывали из половин соки и кровь, учили по-разному молиться, двигаться, думать. Шесть веков отравляли разными ядами, жгли разными огнями, освещали разным светом и поджаривали на разных сковородах, и жарили по-разному.
Сестры-половины забывали друг друга, не узнавали временами, притесняли бессознательно или невольно. Наконец, разодралось небо, попадали, исчезли враги. Сестры нашли друг друга, совпали близнецы, крикнули от радости, заплакали, обнялись. Взрыв полтысячилетней усыпленной правды был такой сильный, что на мгновение одно будто осветил весь мир. Счастлив был тот, кто это видел, кто плакал здесь от радости, у кого пылало сердце.
Обнялись. Сжали, прижались друг к другу и… разошлись. Разомкнулись объятия, радость уступила место неуверенности, неуверенность сомнению, сомнение сменилось удивлением, удивление разочарованием, а затем гневом и возмущением. Кто-то сказал, сказано было, что нужно заключать, притеснять, стрелять в спину, высылать, презирать, плевать в душу, позорить, не прощать, ничего не простить!!!
И разошлись, окровавленные, расхристанные, забытые богом, обманутые богом и людьми, на радость врагам. Разорвались опять в еще большей мировой трагедии, чтобы более уже никогда не соединиться – и исчезнуть поодиночке в небытии.
Бессмертен ли народ? Бессмертен ли он в конечной своей судьбе? Смертный, как и все, что живет. Все идет, все проходит. А неумирание наше, длинное украинское, жизнь ли оно, или только хилое жалкое существование? Нас, говорят, больше, чем в хорошем европейском государстве. Мы есть – и нас нет. Где мы?»
2–VII [1942 г.]
РГАЛИ. Ф. 2081. Оп. 1. Ед. хр. 586. Л. 43–44.
Довженко А.П. Дневниковые записи. 1939–1956. Харьков, 2013. С. 216–217.
* * *
«В чем-то самом дорогом и важном мы, украинцы, безусловно, народ второстепенный, плохой и никудышный. Мы глупый народ и невеликий. Мы народ бесцветный. Наша нелюбовь друг к другу, неуважение, наше отсутствие солидарности и взаимовыручки, наше наплевательство на свою судьбу и судьбу своей культуры абсолютно поразительны и, объективно, абсолютно не вызывают к себе ни у кого хороших чувств, потому что мы их не заслуживаем. Вся наша нечуткость, трусость-малодушие, наше предательство и пилатство, и грубость, и глупость во время всей истории воссоединения Восточной и Западной Украин есть, в сущности говоря, полный обвинительный акт, что-то, чего история не должна нам простить, что-то, за что человечество должно нас презирать, что бы оно человечество, думало о нас.
У нас абсолютно нет правильного проектирования себя в окружающей действительности и в истории. У нас не государственная, не национальная, не народная психика. У нас нет настоящего чувства достоинства, и понятие личной свободы существует у нас, как что-то индивидуально-анархистичное, как чувство воли (отсюда индивидуализм и атаманство), а не как народно-государственное понимание (марксовское) свободы, как осознанной необходимости. Мы – вечные подростки. А Украина наша – вечная вдова. Мы вдовьи дети».
2–VII [1942 г.]
РГАЛИ. Ф. 2081. Оп. 1. Ед. хр. 586. Л. 45об–46.
Довженко А.П. Дневниковые записи. 1939–1956. Харьков, 2013. С. 219–220.
* * *
«Передо мной фотографии из газет – конференция трех союзных государств в Тегеране. Сталин – Рузвельт – Черчиль. На второй фотографии – они же на фоне Ворошилова, Брука, Кенингхема и адмирала Леги.
Я долго рассматривал эти фотографии. Мне почему-то вспомнилось, как когда-то в школе проводились беседы по картинкам. Я думал над фотографиями. Я читал их вместо статей. Я всматриваюсь в каждое лицо, в каждый ракурс, в одежду, в характер морщин, в позы, в прически, в манеру держать ноги, руки, голову, в фотографические композиции в целом и в каждую фигуру, и во взаимоотношения образов, – много сказали мне эти фотографии. Они мне сказали больше, чем все «квомюники» и другая газетная эзоповщина. И мне до боли в сердце жалко Сталина. Плохо и тяжело ему было в Тегеране.
Вот сидит «художественный руководитель» трагедии человечества и, в первую очередь, трагедии русского и украинских народов мистер Рузвельт. Он чувствует себя главным поставщиком предприятия. Я вижу, что у него деньги, реквизит, пиротехника. У него много благородства, довольства, покоя и величавой ясности и безукоризненно безошибочной, предварительно обсчитанной, с подведенным балансом страшной игры. Он не чувствует себя ровней. Он самый первый, самый чистый, самый, значит, и богатый, то есть благородный, на планете. Его душа где-то витает в возвышенных сферах. Он штатский, он не то, что Сталин. Он воюет капиталом. Его люди умеют умирать на войне! О! Они умирают в наименьшем числе. Чего им закрывать животами амбразуры вражеских пулеметов, как это делают большевики, которые, безусловно, жить не умели, потому что, разве условия их существования можно назвать жизнью? Ну, пусть они умирают, если это у них выходит так кинематографично. Да, мистер Сталин, ваши солдаты, дерутся, о’кей, и вы, о, вы, самешательний полководец, фи настоящий воений хений, фи тольшни биться то полного уничтожения наших врагов. Да, к слову, вам бы не помешало начать войну с японом, который тоже является вашим врагом, плиз. Завтра же начинайте, плиз. Работа ваша, консервы наши. А также наши послания. Ваша война, наш мир. Вы не умеете жить мирно. Вы мир не любите, вы любите все чрезвычайное, любите героизмус, подвиги, самопожертвования, преодоления невзгод и трудностей, олрайт, кому, как не вам, воевать. Мы не дорожим всем этим. Не дорожим ни героизмусом, ни подвигами, ни самопожертвованием, ни трудностями, мы ненавидим трудности, мы любим легкости и деньги. У нас не героические вкусы. Ваши героические вкусы наше общество уже давно пережило. Фи взгляните на меня: я не маршал, фи маршал, я не маршал, я штатский президент, я главбух войны, нет, пардон, я не главбух, это очень плохое сравнение. Я режиссер, я дегустатор, нормировщик и дозировщик вашей крови, варваров, героев восточного режима. Враги говорят, что я обмишуливаю и презираю вас. Это не есть правда. Разве должна голова презирать кулаки своих рук, или еще что-то в этом роде. О, нет. Я сказал – ваше дело проливать кровь, поскольку, не пролив кровь, не состряпаешь консервы. А там дальше мы будем посмотреть. Мы сделаем народам мир и консервы. Вы сказали, что когда-то консервы у вас звались «второй фронт». О, это есть очень остроумно. Мы очень рады, когда раненые шутят. Тавайте все улибнемся. Приготовились! Снимают. Алло? Что? Мы сидим на трех скрипучих стульях? Это ничего. Это таже хорошо. Это, я бы сказал, немного символично.
Черчилль сидит в своем кресле глубоко. Он утонул в нем, втянув голову в плечи. Он расселся, как старый хищник, как старый кондор. Это сидит Старая Англия, холодная, хищная, умная. Она презирает нас. У нее гордо обвислые челюсти. Глаза ее смотрят далеко вдаль и вперед. В ней нет американского покоя. Она беспокойна. Ей трудно. Она два раза приезжала к сатане за помощью. Старый авантюрист и проходимец, Черчилль готов облететь всю планету хоть пять раз, добраться до самого дьявола, подписать с ним мировую, продать ему душу, чтобы спасти свою большую, мудрую владычицу моря и земель Англию.
Сталин сидит на жертвенном кресле. Он уперся в него ногами и руками, как на корабле в шторм. Он отдельно. Он чужой. К нему нет искреннего отношения. Он один. Ему нужно улыбаться. И он это делает с колоссальным трудом. Он не умеет этого. У него заняты руки, и фуражка повернута не на ту сторону. Он от них отдельно. Низшая грубая сила. Рузвельт даже отвернулся от его, скривившись. Он кажется простоватым среди них. Ворошилов хочет поддержать его вес. Он надулся и грозно выпрямился.
Пусть никто мне не говорит, что на этой конференции была дружба или душевное единство, или солидарность жизненных планов. Нет, не было здесь этого. Это разные миры, персонифицированные в разных символичных фигурах, сидели на разных стульях, замышляли разное зло на других во имя спасения своих государств от грозы и разрухи. Тяжко было бедному Сталину в этом обществе».
10–ХІІ [1943 г.]
РГАЛИ. Ф. 2081. Оп. 1. Ед. хр. 589. Л.4об–11.
Довженко А.П. Дневниковые записи. 1939–1956. Харьков, 2013. С. 288–290.
* * *
«Прочитал книгу Раймонда Артура Девиса «Это наша страна» (украинские канадцы против Гитлера). Издательство «Прогресс букс», Торонто, Канада, 1943. В этой книге автор на основе множества газетных материалов и данных разведывательных, надо думать, органов, подает чрезвычайно яркую и неожиданную в своей усложненности картину политической жизни канадских украинцев, которых он называет украинскими канадцами. В этой «игре слов», очевидно, и заключается все, в основном, зерно установок автора. Для него они, действительно, и не могут быть никем другим, как украинскими канадцами, эти канадские украинцы. Английские купцы творят на своей земле за свои деньги свою нацию из разнообразных изгоев, которые не добыли себе хлеб насущный в своей и не своей земле. Политическая жизнь этого полмиллиона трудящихся Канады чрезвычайно «богата». Какая только сволочь не затуманивает, не задуривает голову наивным, глупым украинским дядям – и немецко-фашистские шпики, и украинские политические авантюристы и бандиты, и английские провокаторы, а самое главное – свои украинские Марки Проклятые, что шляются по миру на чужие деньги с чужими паспортами под чужими именами на службе у чужих государств, пока не прибьют их где-то из-за угла, или не поднимут в воздух бомбой, завернутой в доллары и марки, чтобы разнесло их в небытие, как мусорную кучу, никому и ни на что уже не нужную. Украинский националистический фанатизм носится по миру, как взбесившийся рой разогнанных пчел, глупых и раздраженных из-за неосуществленного инстинкта. Утраченный ум и потерянная совесть, распроданная на питейных торжищах, застарелая ненависть ко всему миру, и разочарование, и ощущение своей второстепенности неприкаянных отбросов мира, и полная зависимость от малейшего дыхания или колебания международных конъюнктур, переменчивых и изменчивых как марево, образовали в течение четверти века на земному шаре особенную неповторимую фигуру украинского авантюриста – фанатика идеи «суверенной Украины». Сыновья тихих старосветских попов и гречкосеев в ролях международных шпиков, убийц, и обреченных прохвостов – какая потрясающая тема для большого романа или для трилогии, для глубокой трагедийной карты для международного политического романа. Падает мертвым с палубы океанского парохода в океан кинематографически изысканно одетый авантюрист в конце запутанного своего жизненного пути. И в это же самое мгновение где-то около старенькой избушки на Подоле, на огороде или в поле тяжело поднялось, что-то постучало в старое сердце одинокой бабуси, которая была матерью давно и прочно забытого проклятого Марка.
А он плывет по океану, плывет, плывет, оглядываясь в отчаянии на темные облачные горизонты – и тонет.
…Я сделал для себя грустный, грустный вывод, вспомнив слова Чемберлена: «Пожалуйста, не больше одной войны сразу», – много горя еще будет на Украине, много подозрения, следствия, кар, много профилактики, потому что враги наши все очевиднее работают и ничего не оставят без внимания, не используя его для следующей, возможно, скорой войны против нас. Вокруг украинской проблемы сейчас крутится добрая половина всей мировой войны. И мне стало полностью и окончательно понятно, в чем объективно заключается неуместность «Украины в огне» и из-за чего ее действительно нужно было запретить, в таком виде, в котором она была».
[Не ранее 7 января 1944 г.]
РГАЛИ. Ф. 2081. Оп. 1. Ед. хр. 589. Л. 66–70.
Довженко А.П. Дневниковые записи. 1939–1956. Харьков, 2013. С. 312–314.
-
Довженко А.П. Дневниковые записи. 1939–1956. Харьков, 2013. С. 216–217. РГАЛИ. Ф. 2081. Оп. 1.
-
Довженко А.П. Дневниковые записи. 1939–1956. Харьков, 2013. С. 219–220.РГАЛИ. Ф. 2081. Оп. 1.
-
Довженко А.П. Дневниковые записи. 1939–1956. Харьков, 2013. С. 288–290.РГАЛИ. Ф. 2081. Оп. 1.
-
Довженко А.П. Дневниковые записи. 1939–1956. Харьков, 2013. С. 312–314. РГАЛИ. Ф. 2081. Оп. 1.
