08.02.2021
Завершено издание «Моего дневника» О.Ф. Берггольц
«И для меня везде твоя могила И всюду – воскресение твое».

Берггольц О.Ф. Твой путь.

Апрель 1945.

Энергичный, будто проникающий в самое существо, торжественный, чуть грассирующий голос – голос Ольги Берггольц. С годами менялась она сама, но голос оставался прежним, с тем же единством интонаций и искренностью:

А я вам говорю, что нет

Напрасно прожитых мной лет,

Ненужно пройденных путей,

Впустую слышанных вестей.

Нет невоспринятых миров,

Нет мнимо розданных даров,

Любви напрасной тоже нет,

Любви обманутой, больной, –

Ее нетленно чистый свет

Всегда во мне,

всегда со мной.

И никогда не поздно снова

Начать всю жизнь,

начать весь путь,

И так, чтоб в прошлом бы – ни слова,

Ни стона бы не зачеркнуть

В долгие 872 дня блокады она стала одним из символов Ленинграда, и ее стихи по радио едва ли не в прямом смысле спасали жизни сотен, если не тысяч земляков: десятки мешков с письмами слушателей, которые начали приходить в годы войны в редакции «Ленинградской правды», «Комсомольской правды», на адрес ленинградского радиокомитета – свидетели этого.

Ольга Федоровна Берггольц (16 мая 1910 – 13 ноября 1975) является, вероятно, единственной в мире поэтессой, чьи стихи увековечены на одном из самых величественных и скорбных кладбищ – Пискаревском мемориальном. Герои, защитники, простые жители и жертвы блокады Ленинграда, – почти полмиллиона безвестных и узнаваемых имен, которых Ольга Берггольц словно напутствовала в вечность:

Здесь лежат ленинградцы.

Здесь горожане — мужчины, женщины, дети.

Рядом с ними солдаты-красноармейцы.

Всею жизнью своею

Они защищали тебя, Ленинград,

Колыбель революции.

Их имён благородных мы здесь перечислить не сможем,

Так их много под вечной охраной гранита.

Но знай, внимающий этим камням:

Никто не забыт и ничто не забыто.

* * *

Девочка из благополучной семьи заводского врача за Невской заставой, она родилась за семь лет до 1917 года и впитала в себя все противоречия и поиски начала ХХ века, сохранив верность записи в самой первой тетрадке своего Дневника, сделанной в 12 лет, 19 марта 1923 года:

«В этой скромной тетрадке день за днем буду я вести записи моей жизни… Ничего не должно быть скрыто от тебя, мой друг дневник, – я поделюсь с тобою малейшей радостью и горестью…».

С тех пор почти полвека – с 1923 по начало 1970-х годов, с перерывами, она писала «книгу жизни» своего поколения, составившую при издании три тома записей. Сейчас в издательстве «Кучково поле» вышел третий, завершающий публикацию «Моего дневника» том *. Хотя за свою творческую жизнь Берггольц создала сотни, если не тысячи произведений (их количество не определено до сих пор) практически всех литературных жанров (поэмы, стихотворения, книги для детей, романы и пьесы для театра, передовицы в газетах и рабкоровские заметки, повести, отдельные рассказы), – ее Дневник даже на этом фоне предстает феноменом внутренней свободы духа, честности литераторского начала.

…Разного размера и формы тетрадки, блокноты, отдельные сшивки листов, нередко с вырванными или оборванными листами, с подчеркиваниями, – в том числе следователями КГБ, редкими пометами близких, наконец, «распятые» тетрадки – прибитые гвоздями к нижней стороне лавки, чтобы не нашли при обысках, – эти записи стали свидетелями ее жизни и жизни страны. И всегда она оставалась со-временницей и со-страдалицей переживаемых событий.

Она всегда пыталась мирить в себе, казалось бы, несовместимое. Религиозное воспитание борется в ней с атеизмом, стремлением «стать коммунисткой» уже в 13 лет, – и последнее побеждает; активная комсомольская работа – с женским кокетством, влюбчивостью, которая была не только истоком творческих переживаний, но и тяжким игом. Выбрав свободу во всем, – до конца своих дней она несла это бремя страданий. Отбросив в отрочестве веру в Бога, внутренне Ольга Берггольц всегда искала покаяния. С ясностью последнего судного дня, каким-то глубинным упоением самобичевания она исповедуется в Дневнике, не утаивая ничего. Многие страницы этого огромного труда ее души подчас невозможно читать – от сопереживания, растерянности от подробностей ее личной жизни.

Символично, что третий завершающий том «Моего дневника» О.Ф. Берггольц выходит в год 75-летия Победы нашей страны в Великой Отечественной войне. К ее началу эта молодая, недавно отметившая свой 31-й день рождения женщина, пережила на земле почти все круги ада: смерть в младенчестве обеих дочерей: от первого мужа, репрессированного поэта Бориса Корнилова, и от второго – литературоведа Николая Молчанова, мучительную любовь к которому пронесла до конца своих дней; допросы, заключение в 1938–1939 гг.; гибель после допросов в тюрьме двух нерожденных детей.

Но это очищение страданием, которого могло хватить не на одну судьбу, подготовило Ольгу Берггольц к «зениту жизни», наступившему в дни войны. Всё предыдущее стало как бы восхождением к ленинградскому стоянию, стержнем вновь обретенного смысла бытия. Неслучайно записи военного времени начинаются 22 июня 1941 года всего одним словом: «ВОЙНА!»

Такие люди, как она, думают и чувствуют, а точнее предчувствуют, иначе, чем многие. В Дневнике за 27 октября 1941 г. Ольга Берггольц пишет, почему не хотела уезжать из Ленинграда, когда могла бы:

«…Коля стал уговаривать меня уехать из Ленинграда, если будет эвакуироваться Союз Писателей. Я должна уехать, чтоб спасти его, – ему тут очень трудно – он недоедает остро, нервничает (не из страха и трусости, конечно), стареет, хворает. Но я не хочу уезжать из Ленинграда из-за Юрки и, главное, из-за внутреннего какого-то инстинкта, – говорящего мне, что надо быть в Ленинграде. Почему? Точно сказать не могу. Надо – и всё. Без меня он не рухнет, я знаю. Но я-то, я-то что буду делать и как буду жить?»

8 января 1942 г., в самые страшные дни блокады, она заносит на страницы Дневника слова Георгия Макогоненко, ее будущего третьего супруга:

«…Мы должны выжить, потому что именно ты напишешь всю правду об этих ужасных днях, именно ты, и никто больше. Для этого надо выжить, слышишь?...»

Именно благодаря тому, что Ольга Берггольц осталась в Ленинграде, страна узнала о страшной ситуации в городе, было прорвано кольцо умолчания о подвиге его жителей. Показать человечность оставшихся в окруженном городе людей, когда «голодный делится с голодным», - так она определила для себя свою задачу, именно тогда решив раз и навсегда:

«И боюсь — и ни под каким видом не уеду. Нет. Ни к черту все эти мои рацеи не годятся... Живешь, так живи как человек».

Таков был путь к десяткам ее стихотворений, рассказов, репортажей периода блокады:

Как два ствола, поднявшиеся рядом,

сплетают корни в душной глубине

и слили кроны в чистой вышине,

даря прохожим мощную прохладу, –

так скорбь и счастие живут во мне

единым корнем – в муке Ленинграда,

единой кроною – в грядущем дне.

Нет нужды перечислять те многочисленные события, которые пришлись на пору зрелости таланта Ольги Берггольц и его заката, – книга перед тобой, читатель. Война и блокада стали вершиной ее творчества, где она обрела свободу в новом качестве, во многом отойдя от прежних своих идеалов, и это мало согласовалось с послевоенными реалиями. 20 декабря 1946 г. она записывает:

«А ведь ничего не хочешь, кроме как работать для людей, помочь им, попытаться сделать их и их жизнь лучше и легче. … И вдруг в разгар дум прозвучит это щедринско-крамольниковское – “Не нужно, не нужно!”… Наверняка знаешь – что это ”не пройдет”, а это назовут “странной теорией”, а это обзовут “неправдивым” и т. д. […] Эти бесконечные “писатель должен, обязан, должен, должен, должен”, – ясно, что не прошли безнаказанно...».

Тягостное прозрение усугублялась трудностями личной жизни, нараставшим разладом с Г.П. Макагоненко, усиливаясь предощущением политических процессов. 29 января 1948 года она записывает:

«Сижу и думаю над моей жизнью – и все более странной, мучительно странной кажется мне она. В сущности – она катастрофична: такое счастье, как две мои дочки – и их страшная гибель. Коля – и страшная его гибель... Настоящая, народная, честнейше, всей правдой и только правдой заработанная слава – и непрерывное ожидание кáры … за нее, удара сверху, – что имеет основания и в общей судьбе искусства и в том, что «наверху» не только, т[ак] с[казать] не санкционировали эту славу, но демонстративно не признают ее, – замалчивая меня в течение ряда лет, или глупо ругая, не награждая, не выдвигая – т. е. не соблюдая элементарных традиций. Это бы – плевое дело, если б за всем этим не стояла “угроза каторгой”».

С огромным напряжением пережив новое «ленинградское дело», Ольга Берггольц нашла в себе силы сосредоточиться на творчестве, постепенно высвобождаясь от партийного давления. Она стала кавалером орденов Ленина, Трудового Красного Знамени, а в 1951 г. получила Сталинскую премию за поэму «Первороссийск», вновь побывала на стройках страны.

Но здоровье было подорвано. И вот библейские мотивы звучат в ее Дневнике:

«Уже морщины – Божьи пути – набегают на лицо. … Господи, ты уже у глаз моих».

2 ноября 1952 года она неожиданно вспомнила слова М.А. Зощенко, сказанные как бы невзначай, но провидевшего ее будущее:

«Оленька, и любовь и судьба у вас будут несчастливыми, оттого-то и будете вы писать хорошие стихи».

Уходила свойственная ей «неуемная жажда счастья», а вместе с ним постепенно иссякало творчество – «мессианство литературы», как писала Ольга Берггольц в начале 1950-х годов. Однако и в 1960-е, и в начале 1970-х годов продолжали выходить сборники стихов, в том числе посвященная Николаю Молчанову поэма в сборнике «Узел», проходили встречи со слушателями.

Но она оставалась одна, наедине с неизбывной любовью-тоской по тем, кого давно не было рядом… Дописывался ее Дневник, ставший свидетелем эпохи и памятником «ленинградской вдове» – Ольге Федоровне Берггольц.

Ольга Шашкова

* См. Берггольц О.Ф. Мой дневник. 1923–1929 / сост., текстологич. подгот., иллюстр. Н.А. Стрижковой; вступит. статья Т.М. Горяевой, Н.А. Стрижковой. М.: Кучково поле, 2016; Берггольц О.Ф. Мой дневник. 1930–1941 / сост., текстологич. подгот., иллюстр. Н.А. Стрижковой; вступит. статья Т.Ю. Красовицкой, Н.А. Стрижковой. М.: Кучково поле, 2017.