«Есть много способов убить поэта. Для Твардовского было избрано: отнять его детище – его страсть – его журнал. Мало было шестнадцатилетних унижений, смиренно сносимых этим богатырём, - только бы продержался журнал, только бы не прервалась литература, только бы печатались люди и читали люди. Мало! – и добавили жжение от разгона, от разгрома, от несправедливости. Это жжение прожгло его в полгода, через полгода он уже был смертельно болен и только по привычной выносливости жил до сих пор – до последнего часа в сознании. В страдании».


А.И. Солженицын. «Бодался телёнок с дубом»

***


«Твардовский родился в самый длинный, светлый, летний день в году. Хоронили мы его в самый короткий день года, 21 декабря, когда ночи долги, поздно светает и едва ли не с полудня начинаются зимние сумерки».

В.Я. Лакшин. «Вторая встреча»


***


«Все внимательно следили за событиями в “Новом мире”, но развитие их явственно читалось в его внешности: поступь утяжелилась, следы палки в лесном снегу становились все более частыми и глубокими, ослабевшая открытость лица стала как бы пригласительной для грядущих невзгод.

Иногда обманное воображение самовластно рисует другую, шекспировскую картину его ухода: вольный и статный, очнувшийся в урожденном великанстве, свободно и вальяжно входит он в ничтожный кабинет и говорит: « Ну, вот что, ребята, вы надо мной всласть потешились, с меня довольно. Вы – неизвестно что за людишки, а я – Твардовский, и быть по сему».

Это измышление для меня отчетливей и убедительней унижения, угасания в их же Кремлевской больнице и всеми оплаканной смерти. В нем было много всего, и что-то важное, сокрытое, самовольное, счастливая парижская прогулка, утешительно для нас, он оставил себе в никем не попранное, никому не подвластное владение».


Б.А. Ахмадулина. «Миг бытия»


***

… Я полагаю, что и мой уход,
Назначенный на завтра иль на старость,
Живых друзей участье призовёт –
И я один со смертью не останусь.

***

Единицы хранения

Документы