«Впервые я встретил Твардовского весной 1941 г. в Ялте, и тогда он не пробудил во мне ничего, кроме холодного интереса. На меня, с детских лет потрясённого Блоком, влюблённого в Пастернака, «Страна Муравия» не произвела впечатления. Мне казалось, что Некрасова нельзя продолжать, что преодолеть его исчерпывающую определённость может лишь поэт, обладающий талантом, ещё небывалым в нашей поэзии. В Ялте я познакомился с молодым человеком, который был так щедро оделён природой, что мог полноценно существовать и без этой великанской задачи. Он был очень хорош собой, белокурый с ясными голубыми глазами. Он был знаменитым поэтом, и слава его была не схваченная на лету, не легковесно-эстрадная, а заслуженная, обещающая. Он держался несколько в стороне. Точнее сказать, между ним и собеседником сразу же устанавливалось подчас незначительное, а подчас беспредельное расстояние. Возможно, что это было связано с прямодушием Твардовского. … Не только прямодушие было причиной некоторой пустоты, которая как-то невольно вокруг него образовалась. Для него – это сразу чувствовалось – литература была священным делом жизни, вот почему тех, для кого она была лишь способом существования, точно ветром от него относило. Я бы солгал, уверяя, что уже тогда задумался над хранившейся в душевной глубине нравственной силой Твардовского, м.б. невнятной ещё для него самого. Ещё меньше мог я предположить, что придёт время, когда эта сила, всецело принадлежавшая исторической полосе, в которой мы существовали, приобретёт те черты цельности и новизны, которые двинут вперёд его поэзию, а вместе с ней и всю нашу литературу. Я только смутно заподозрил, что за резкостью его литературных мнений таится застенчивость, а за мрачноватостью и немногословностью – мягкость и любовь к людям. Василий Гроссман, с которым Твардовский был дружен, в случайном разговоре подтвердил эту догадку…».

Единицы хранения

Документы